Meer nummers van Дзенкінг
Beschrijving
Componist: Даниіл Зенкін
Tekstschrijver: Даниіл Зенкін
Songtekst en vertaling
Origineel
Задекларую рупором, кручу шурупокрутом, верчу шуруповертом, у кожному генделеку.
На сходинках Карпенка або на парапетах завербовані студенти гортають мою газету.
Не лише одна сторінка, та у старих істерика, повідвисали щелепи, ми втрапили в халепу. Театральний бум, шака-лака-бум, шакали знайдуть тебе і загонять у тону.
Я швиденько наберу бум-бум по клавіатурі і чергового чупакабру до архіву заберу.
Капібарам не страшні крокодили, а пазурі та ікла це ознака вразливості.
Серед пустелі мертвих скель і каменю, на стелах і пам'ятниках сілися загарбники, та на обличчях патріїв з'являються лишайники.
Їм вистачить нахабства, аби жерти все без залишку.
Просідає оборона, зі сну щосучіться втома.
Старий самурай обладунок підіймає та з тягот вже дохлий валяється понад забором.
Заборонено розмови, тепер ми з тобою в змові.
Тепер модно бути роніном, оборонити баранину, на полі бою служити не господарю, а Богу і відтинати голови худобі, що приймає людську подобу.
Серед пустелі мертвих скель і каменю, на стелах і пам'ятниках сілися загарбники, та на обличчях патріїв з'являються лишайники.
Їм вистачить нахабства, аби жерти все без залишку.
Ці долі невдалі стають дедалі далі, а в новому матеріалі ідеально театральний світ.
Принципи прості, Господи, прости, на одну паскуду мільйон постів. Та таких, як ти, хоч греблю гати.
Тисячі чортів, такий я не один. У мене ворогів, ой Боже, борони, а от кентів, то шаром покати.
Дзвонять дзвінки, та ламаються замки. Пане Дзенкі, викладіть пісні.
Я забив, тобто я забув, тобто я згадав, чоловік слово дав і ще парочку додав.
Серед пустелі мертвих скель і каменю, на стелах і пам'ятниках сілися загарбники, та на обличчях патріїв з'являються лишайники. Їм вистачить нахабства, аби жерти все без залишку.
Nederlandse vertaling
Ik verklaar met een claxon, draai een schroevendraaier, draai een schroevendraaier, in elke handelek.
Op de trappen van Karpenko of op de borstweringen bladeren gerekruteerde studenten door mijn krant.
Niet slechts één pagina, maar de oude mensen waren hysterisch, hun kaken hingen naar beneden, we kwamen in de problemen. Theatrale boem, shaka-laka-boem, de jakhalzen zullen je vinden en je naar de melodie drijven.
Ik typ snel boem-boem op het toetsenbord en neem nog een chupacabra mee naar het archief.
Capibarams zijn niet bang voor krokodillen, maar klauwen en hoektanden zijn een teken van kwetsbaarheid.
Midden in de woestijn van dode rotsen en stenen gingen de indringers op de steles en monumenten zitten, en korstmossen verschijnen op de gezichten van de inboorlingen.
Ze hebben genoeg onbeschaamdheid om alles zonder resten te verslinden.
De verdediging zakt door, vermoeidheid sluipt uit de slaap.
De oude samoerai pakt zijn harnas op en valt over het hek, al dood van inspanning.
Het is verboden om te praten, nu zitten we in een samenzwering met jou.
Nu is het in de mode om een ronin te zijn, schapenvlees te verdedigen, niet de meester maar God te dienen op het slagveld, en de koppen af te hakken van vee dat een menselijke vorm aanneemt.
Midden in de woestijn van dode rotsen en stenen gingen de indringers op de steles en monumenten zitten, en korstmossen verschijnen op de gezichten van de inboorlingen.
Ze hebben genoeg onbeschaamdheid om alles zonder resten te verslinden.
Deze ongelukkige loten worden steeds verder weg, en in het nieuwe materiaal is de theatrale wereld perfect.
De principes zijn eenvoudig: Heer, vergeef, een miljoen berichten voor één slechte zaak. Maar mensen zoals jij, zelfs als ik roei.
Duizend duivels, ik ben niet de enige die zo is. Ik heb vijanden, oh mijn God, eggen, maar de Kents, dan ga ik in lagen ten onder.
Bellen rinkelen en sloten breken. Meneer Dzenki, breng de liedjes uit.
Ik scoorde, dat wil zeggen, ik vergat, dat wil zeggen, ik herinnerde het me, de man gaf zijn woord en voegde er nog een paar toe.
Midden in de woestijn van dode rotsen en stenen gingen de indringers op de steles en monumenten zitten, en korstmossen verschijnen op de gezichten van de inboorlingen. Ze hebben genoeg onbeschaamdheid om alles zonder resten te verslinden.